С «этажерки» в стратосферу

Sgt_Kabukiman: Франсуа Ларош решил: пора избавляться от прозвища «парень с “этажерки”». Конечно, он лётчик Первой мировой войны и привык к бипланам, но вокруг идут такие интересные сражения на самолётах Микояна-Гуревича... Пилот пробует свои силы на И-210 и И-220. Сказка — Последовательность и постепенность, — сказал, обращаясь к самому себе, Франсуа Ларош. — Не спешить. Изучать самолёт постепенно. Собьют — не страдать, а просто попробовать ещё раз. Где наша не пропадала! Товарищи до сих пор время от времени называли его «парнем с этажерки», намекая на пристрастие французского лётчика к безнадёжно устаревшим бипланам. А что он, Ларош, может поделать, если по натуре своей он — лётчик Великой войны, Первой мировой? Да, в ряде случаев друзья смотрят на него как на анахронизм. Все попытки Лароша объяснить Васе, что биплан — это особый стиль, пропадали втуне. «Это не стиль, камрад, это просто нежелание осваивать новое», — стоял на своём советский пилот. В глубине души Ларош не мог не признавать Васину правоту… Но и другое отрицать нельзя: ведь именно первые самолёты воплощали собой дерзновенный прорыв человечества к неизведанному. И первые лётчики были, быть может, самыми великими героями, творившими чудеса на несовершенной технике, возможности которой даже не были как следует изучены. — Но я им докажу, докажу, — пробормотал Франсуа. — В конце концов, я же в состоянии летать и на новейших самолётах. Как бы там Вася ни усмехался. Васины насмешки почему-то донимали француза больше всего. Именно поэтому он решился осваивать ветку советских самолётов — МиГов — и «для начала» взял самолёт шестого уровня — И-210. — Может, оно и преждевременно, — бормотал сам себе Франсуа, — может, надо было чего попроще… Но отступать уже некуда. Жребий брошен, Зиночка сделала запись в журнале. Противники на этом уровне французу встретятся довольно серьёзные. Нужно быть готовым. Франсуа Ларош уповал на высокие лётные характеристики творения Гуревича и Микояна: в конце концов, боевые товарищи все в один голос нахваливают МиГи. Даже всегда сдержанный капитан Хирата — и тот высказывался более чем положительно. — Да, камрады не обманули: скороподъёмность у этой машины просто адова! — восхитился французский лётчик, когда его И-210 уверенно, ровно взял две тысячи пятьсот метров буквально за считанные секунды. Не удивляться, в общем, нельзя: в ангаре самолёты «микояновской» ветки выглядели как-то непривычно и даже несуразно. Поди угадай, как «эта штука» летает. Зато в воздухе МиГи чувствовали себя на удивление естественно. Как, в общем, и положено тому, кто рождён летать, а не ползать. Скорость, которую развил этот самолёт по прямой, поистине потрясла Лароша. Он такого не ожидал. Когда он увидел, что за три минуты с тангажем меньше десяти градусов он маханул выше трёх километров — это в буквальном смысле слова заставило его уронить челюсть. «Непривычно… И здорово!» — вынужден был признать Ларош. «Не отвлекаться!» — одёрнул он себя в следующее же мгновение: вот она, встреча с врагом. Перед И-210 явился «Мустанг» 51D. «Американец» также шёл на высоте трёх километров. Не без злорадства Франсуа Ларош отметил, что противник, в отличие от него самого, на этой высоте держится неуверенно. Скоро он понял, почему. Когда Ларош атаковал его, «Мустанг» решил сделать петлю, и петля… не получилась! «Мустангу» не хватало скорости. Видать, ошибся с углом подъёма, сжёг форсаж — и теперь «плавал» на грани сваливания. В былые времена это не было для него так уж опасно, ведь «естественных врагов» у «Мустанга» почти нет. Но времена меняются, подумал Ларош, разглядывая, как бедняга стоит на хвосте, покуда три пулемёта УБС калибром двенадцать и семь десятых, которыми вооружён И-210, буквально рвут его в клочья. Впрочем, за один заход Франсуа сбить «Мустанга» не смог. Выбравшись из сваливания, «американец» отважился на виражный бой. Для этого ему пришлось нырнуть вниз, чтобы набрать хоть немного скорости. Ларош в точности повторил его манёвр, не желая упускать врага из вида. И тут французского лётчика ожидало новое открытие. Для виражного боя даже на большой высоте у И-210 должны быть постоянно выпущены закрылки. Иначе скорость останется слишком большой — можно промахнуться мимо врага и тем самым подставиться под его огонь. «Мустанг» оказался в прицеле на середине полного кругового виража. И уж дальше Ларош его уже не выпускал. «Чудеса на виражах» — это «парень с этажерки» умел. Только сейчас все происходило на каком-то другом, «сумасшедшем» уровне. «Мустанги» представляли собой нарушающую баланс грозную силу, особенно когда объединялись в звенья. Из громогласных сетований товарища младшего лейтенанта Васи Франсуа Ларош усвоил: трудно уговорить игроков своей команды в самом начале боя подняться повыше и выбить звено «Мустангов» сразу. Наверное, потому, что по части скороподъёмности и манёвренности на большой высоте «Мустанг» доселе оставался непревзойдённым. Но теперь, с появлением И-210, этой грозе рандома туго придётся! Ларош покачал головой, направляя самолёт на аэродром. Он готов был отказаться от своих прежних пристрастий, которые до сих пор то и дело защищал в спорах с товарищами. Летать на сильном самолёте высокого уровня — это особенное наслаждение. А иметь техническую возможность побеждать противника, который до сих пор считался непобедимым… Француз даже не знал, с чем сравнить такое ощущение. В офицерском клубе он поделился своими соображениями с другими лётчиками. Его рассказ привлёк общее внимание. — Кажется, нам наконец удалось обратить упрямого француза в свою «веру»? — весело воскликнул младший лейтенант Вася. Капитан Хирата улыбнулся, а Уилберфорс Гастингс громко хмыкнул. Англичанин не упустил случая поддеть француза: — Вы какой самолёт для себя открывали, И-210? Одобряю. А на «двести двадцатом» не летали ещё? Вон, капитан Хирата говорит, чрезвычайно интересно. — Особенно интересно то, что эти самолёты не выпускались, только проектировались и испытывались, — поддержал разговор японский пилот. — Уму непостижимо, как страна, ведущая тяжелейшую войну, позволяет себе держать целое конструкторское бюро, которое вообще не занимается серийными самолётами непосредственно для войны. Создают опытные образцы, изыскивают кардинально новые решения… при том, что это работа на весьма отдалённую, скорее всего — послевоенную перспективу! — Насколько я знаю, — живо возразил Вася, — Микоян с товарищами над каждым своим новым самолётом работали в полном осознании, что именно данная машина может быть в любой момент затребована в серию. Их труд не был, знаете ли, эдаким витанием в облаках. И именно благодаря работе Микояновского бюро Советы оказались готовы встретить реактивных и высотных противников. — Мысль в этом направлении двигалась у конструкторов давно, — вмешался опять Гастингс. — Уже в сорок втором пришли сведения о том, что англичане захватили «Фридриха» и определённо знают о существовании у немцев и более высотного варианта истребителя. — Так в том же сорок втором над Москвой зафиксировали полёт стратосферного «Юнкерса» — разведчика, — кивнул Вася. — Двадцать второго августа с восьми сорока до десяти утра над столицей и окрестностями на высоте двенадцать тысяч метров кружил «Юнкерс». Летал он нагло: продержался в зоне огня подмосковных ПВО и над самой Москвой полтора часа. Трижды прошёл над самым центром города. — А русские были бессильны, — добавил капитан Хирата. — Должно быть, ужасное чувство. — Чудовищное, — признал Вася. — Для перехвата было поднято пятнадцать истребителей, в том числе три Яка-9, по два «Спитфайра», «Аэрокобры» и МиГа-3 и ещё шесть Яков-1. — Бесполезно, — махнул рукой Ларош. — Двенадцать, а то и тринадцать тысяч километров!.. — Вы правы, — сказал Вася. — Только один «Спитфайр» — лётчик Шестнадцатого истребительного полка старший лейтенант Семёнов — сумел забраться на одиннадцать с половиной тысяч метров. Он находился на полкилометра ниже противника и сзади на двести метров и вёл огонь с кабрирования. Выпустил тридцать снарядов и четыреста пятьдесят пуль, после чего оружие отказало — обледенение. «Юнкерс» отвечал сверху с правого борта трассирующими пулями. — А другие советские самолёты? — поинтересовался Хирата. — О них что известно? — Як-9 младшего лейтенанта Наливайко набрал одиннадцать тысяч сто метров, Яки-1 — девять с половиной тысяч, «Аэрокобры» поднялись на девять тысяч. МиГи-3 — десять тысяч восемьсот метров. Но эти все лётчики не вели боя из-за большой разности высот, — объяснил Вася. — Всё отражено в рапорте. Унижение советским ВВС было огромное. Ведь это в шестой раз, с июля, противник производил разведку высотным «Юнкерсом», а наши ничего не могут: ни высоту потребную набрать, ни вооружение толком отладить — обледеневает всё… Зенитки — те просто не «дотягиваются». — Словом, противопоставить монстрам германской промышленности «Советам» было на тот момент практически нечего, — подытожил капитан Хирата. — Поскольку для достижения стратосферных высот требовались соответствующие моторы с наддувом. — И вот тут, — заговорил Франсуа Ларош (перед полётом на И-210 он подготовился и «изучил вопрос», как выражается Брунгильда Шнапс), — на свет вновь явилась ещё довоенная идея: использовать энергию выхлопных газов поршневого двигателя путём создания турбокомпрессоров. — Он поднял палец: — И мы подходим к нашим новым истребителям, к И-220. — На И-220 ещё не летали? — осведомился капитан Хирата. Француз отрицательно покачал головой — мол, нет, пока на следующем самолёте этой ветки ещё не вылетал, — а Вася бестактно засмеялся: — Переход с «этажерки» на реактивный самолёт совершается постепенно. Не торопите нашего «небесного тихохода», капитан. Капитан Хирата пожал плечами, а Франсуа Ларош заявил: — Ничего страшного. Я готов к любым испытаниям. Осваивать новое всегда трудно. Кстати, это касалось и работ над И-220. Началось-то дело вскоре после эвакуации КБ Микояна и Гуревича из Москвы: в коллектив «влилось» — так, кажется, принято говорить в советской печати? — вывезенное из Киева конструкторское бюро Таирова, а среди сотрудников Киевского КБ был инженер Лозино-Лозинский. О его космических работах я кое-что прочитал — просто по инерции. — По инерции? — захохотал Вася. — Хороша инерция! С «этажерки» — прямо в космос! — Остановиться не мог, — признался Ларош. — Впечатляет. А в тридцатые годы Лозино-Лозинский работал в группе молодых инженеров над паротурбинной установкой ПТ-1 для самолёта АНТ-14. Его новый босс, Артём Микоян, определил Лозино-Лозинского в группу силовых установок, и уже скоро тот предложил использовать для увеличения тяги реакцию выхлопа. То, о чём мы только что говорили. — Кстати, — вклинился в возникшую паузу капитан Хирата, — как начальство отнеслось к этому новшеству? — У КБ Микояна, в отличие от, скажем, Яковлева или Лавочкина, имелось некоторое время на обдумывание и эксперименты, — напомнил Вася. — Как мы уже упоминали, серийного самолёта в этом бюро не строили. Однако роли ведущих конструкторов разделились: осторожный Гуревич высказывался против экспериментов, которые «обещают результат даже не завтра, а послезавтра». А Микоян, человек молодой и склонный, я бы сказал, к «спокойному риску», решил всё-таки делать такой двигатель. — Они так и работали в эвакуации? — поинтересовался Гастингс. — Из-за Урала не вылезали? — В апреле сорок второго КБ Микояна-Гуревича вернулось обратно в Москву, — ответил Вася. — Новые условия работы там оказались жуткие, приехали не на старое, насиженное место, а на совершенно новое: несколько бараков, пустырь и двухэтажное здание, где разместили собственно КБ. По вечерам разбирали свалку на бывшем заводском дворе, разбили грядки — в то время почти все поневоле занимались огородничеством. Да, кстати, имелась ещё одна проблема, о которой обычно никто не думает. — Какая? — хором спросили француз и англичанин. Они переглянулись, удивлённые таким внезапным «унисоном», а потом рассмеялись. — При возвращении из эвакуации сотрудники КБ, естественно, взяли с собой все заделы по новому самолёту, — объяснил Вася. — Детали, полуфабрикаты, узлы. Но эти детали погрузили в вагоны как попало, они все оказались перепутаны. Сотрудникам предстояло опознать их, определить их место на самолёте, в технологическом процессе. Далеко не каждый может вот так узнать любую деталь «в лицо». Тут требуется высокая квалификация. — Да, — пробормотал Гастингс, — это действительно тема. — И вот тут, посреди бытовых неурядиц и технологических трудностей, перед КБ встаёт, так сказать, в полный рост тема войны в стратосфере, — продолжал Вася. — Разведчику-то «хорошо»: вес уменьшен до предела, на борту — фотоаппарат, никаких тебе пулемётов. Чтобы выполнить задачу, ему достаточно просто летать. А вот истребителю предстоит догонять, маневрировать, стрелять. В разреженном воздухе это трудно и для двигателя, и для самолётного винта — ну и для самого лётчика, конечно. Так что задачка перед КБ Микояна-Гуревича стояла та ещё. — У «Советов» же был подходящий для таких целей двигатель, — вмешался опять Франсуа Ларош. — АМ-39, не так ли? Он сохранял мощность и на больших высотах. Его и поставили на И-220. Подобрали винт… — Кстати, напомните, почему «война в стратосфере» так и не стала реальностью? — попросил капитан Хирата. — Вроде всё шло к этому — и вдруг как будто остановилось, боевые действия снова «спустились» на обычные рабочие высоты Второй мировой — от четырёх тысяч до тысячи метров. — Немцы прекратили летать над Москвой после того, как лётчик Шолохов атаковал на высотном Як-9 немецкий разведывательный самолёт, — ответил Вася. — Так что прогресс притормозил. Но, естественно, остановиться совсем он не мог. В КБ Микояна-Гуревича продолжали работу над новым самолётом. Принципиально новым. И тут произошла накладка прямо на испытании. В КБ откомандировали для проведения первого полёта не профессионального лётчика-испытателя, а простого строевого пилота по фамилии Журавлёв. Лётчиком он, возможно, был хорошим, но у испытателей все-таки немного другая психология. Другой подход к полёту. — Результат? — кратко вопросил японец. Вася вздохнул: — Что отличает хорошего строевого лётчика? Дисциплина и отсутствие творческого подхода… Имеем: отработанные газы, проходившие через компрессор, выбрасывались время от времени длинными языками пламени. Журавлев так понял, что это пожар. По всем правилам, которым его учили в строевой части, лётчик попытался сбить пламя. Скользнул направо, налево — пламя не угасало. Тогда он покинул машину. — Так почему же ему не объяснили, что его ожидает? — не выдержал Франсуа Ларош. Вася пожал плечами: — Может быть, сработал рефлекс. Мы-то с вами никогда не были на месте лётчика-испытателя. — Готов с вами поспорить, камрад, — улыбнулся Франсуа Ларош. — Когда я вылетел на И-210, у меня возникло как раз такое ощущение. — Ощущение — это одно, а реальность — другое, — поддержал мнение Васи флайт-лейтенант Гастингс. — И, кстати, как там дальше наш «герой», я имею в виду — самолёт, о котором мы только что говорили? — А, ему наконец повезло — на другом экземпляре той же машины вылетел опытный лётчик-испытатель Алексей Якимов. На высоте около семи тысяч метров давление топлива, обычно при подъёме снижавшееся, внезапно возросло. Вокруг самолёта заплескало пламя. Но Якимов выключил зажигание и направил истребитель к земле. Он включил двигатель лишь на малой высоте, когда турбокомпрессор остыл. — И почему такое случилось? — спросил капитан Хирата. — Ведь пламя вокруг самолёта — это, в общем, ненормально. — Капризничало приспособление для поддержания давления топлива на постоянном уровне, — ответил Вася. — Поскольку самолёт был лётчиком сохранен, проблему проанализировали и устранили. Далее, серьёзную задачу представляла кабина: она должна быть герметичной. Что критично на больших высотах. Чтобы уплотнить щель между фонарём и ободом пилотской кабины, использовали резиновый шланг: его накачивали, и зазор исчезал. Но тут ещё одна проблема: пилотские фонари как силовые конструкции, способные воспринять большую нагрузку, тогда ещё никто не проектировал. А герметичная кабина требовала в первую очередь прочности. Когда самолёт забирался на большую высоту, где воздух сильно разрежен, внутреннее давление распирало кабину с огромной силой. Изучали варианты будущих кабин в барокамерах — нужно было разобраться в поведении конструкции под нагрузкой. На глазах у главного конструктора стёкла одной из них с грохотом разлетелись. Потом стёкла лопаться перестали, но запотевал фонарь. Придумали, как избавиться от запотевания: с помощью коллекторов. Но струи горячего воздуха, бившие из коллекторов, снижали прочность органического стекла — то есть мы возвращаемся к опасности взрыва кабины… — И как с этим справились? — полюбопытствовал капитан Хирата. — Двойное остекление, более точное распределение горячих воздушных потоков, селикогелиевые патроны, поглощавшие влагу, — перечислил Вася. — Самолёт в серию, как мы знаем, не пошёл, но его герметическая кабина стала основой при проектировании кабин последующих самолётов. — И, кстати, о «последующих самолётах», — подхватил Франсуа Ларош. — Не знаю, как вы, камрады, а я разохотился! Беру И-220 и вылетаю. Кто со мной? Кругом смеялись и хлопали его по плечам, по спине. — Так держать, Ларош! — воскликнул младший лейтенант Вася. — Кто с вами? Да все, я полагаю! Читать на портале