Первый месяц

Sgt_Kabukiman: Столетие с начала Первой Мировой войны. Событие, которое изменило ход истории. Поначалу роль авиации в этой войне, названной также «Великой», казалась незначительной, но уже первые дни боевых действий выявили ошибочность такого взгляда. Сказка - Сто лет, - проговорила Брунгильда Шнапс задумчиво. – Я бы назвала этот временной промежуток «дистанцией легендарности». Товарищ младший лейтенант Вася поперхнулся: - Ну и манера у вас выражаться, Frau Leutnant! Что вы, собственно, имеете в виду? - Столетие со дня начала Великой войны – Первой Мировой, которую некоторые страны пытались также именовать «Отечественной» - или «Второй Отечественной», - ответила авиатриса. - Первая Мировая – Вторая Отечественная – Великая война – «империалистическая» - «германская»… - перечислил Вася. – А мы какое название выберем? - «Первая Мировая», - сказала Брунгильда. – Это нейтрально. По-моему. А вообще – зависит от контекста, в котором это произносится. - Вы так и не объяснили, что подразумеваете под «дистанцией легендарности», - напомнил Вася. Брунгильда ответила: - Сто лет. Абсолютно круглая дата. С гарантией нет в живых никого из участников события. Вы не замечали, товарищ младший лейтенант, такого феномена: вот мы еще не дистанцировались от исторического события, смотрим на него как бы сбоку, с земли, - но проходит какое-то время, меняется эпоха, - и мы уже видим его так, словно наш самолет оторвался от взлетно-посадочной полосы и летит над землей, а мы глядим из кабины? - Когда смотришь сверху, проще верить в легенды? – усмехнулся Вася. - И создавать их, - добавила Брунгильда. - Уж конечно авиаторы Первой Мировой – сплошь легендарные персонажи, - согласился младший лейтенант. – Хотя, помнится, на первом этапе к авиации отношение сохранялось скептическое. - Не будем забывать, - кивнула фройляйн Шнапс, - что тогда у самолетов существовал серьезный конкурент – цеппелин. - Вы говорите о Германии, - возразил Вася. - Именно, - согласилась Брунгильда. – В деле развития самолетостроения Германия отставала от своего главного на тот момент противника - Франции. Устраивать гонку не стала и вместо того сделала ставку на собственное супер-оружие: на творение графа Цеппелина. Аналогов в мире у этого монстра не существовало. - А сколько их было в Германии на начало войны? – поинтересовался Вася. - Тридцать два воздушных корабля – из них двенадцать цеппелинов, - ответила Брунгильда. – В России, кстати, выходили книги на тему «самолет или цеппелин?» - в смысле, какой летательный аппарат лучше использовать для военных целей. И склонялись в пользу цеппелина! Аэроплан считался в первую очередь принадлежностью нового технического вида спорта и годился, по мнению скептиков, только для циркового искусства. В первые месяцы войны каждый лишний предмет на борту аэроплана влиял на скорость и высоту полета. А маленькие бомбы, по пять и десять килограммов, которые летчики решались брать с собой, были малоэффективны. - Но существовали же и принципиальные противники применения авиации в войне вообще, - напомнил Вася. – Кажется, еще в двенадцатом году, догадываясь, куда ветер дует, двести известных людей, и в их числе наши любимые писатели Уэллс и Конан Дойль, подписали протест против воздушной войны. - Когда эти протесты помогали? - покачала головой Брунгильда. – «Умные люди» спорили только об одном: аэроплан или цеппелин? И в Германии майор Август фон Парсефаль сформулировал четко: «Аппарат Райта всегда будет менее работоспособным, чем воздушный шар». - Но ведь к началу войны в Германии уже имелись превосходные летчики, - возразил Вася. – Первая большая германская фабрика самолетов – «Летающие машины Райта» была основана в мае девятого года. Собственное военное производство военных самолетов началось тогда же в девятом – со строительства первого аэроплана по проекту конструктора из Штутгарта Зигфрида Хоффманна. А пятнадцатого июля десятого года началось обучение первых четырех пилотов. - Вы внимательно «следили» за Германией, товарищ младший лейтенант! – засмеялась Брунгильда. – Молодец. Да, к началу войны Германия худо-бедно пыталась догнать своих противников, но ставку изначально сделала на «воздушный шар». Все цеппелины имели емкость в двадцать тысяч кубических метров – и более, они могли поднимать до десяти тонн. Большинство их были снабжены пулеметами и скорострельными орудиями. - А как быстро они могли лететь? - И быстро, и далеко: они развивали до восьмидесяти километров в час, а летали на четыре с половиной тысячи километров. Имели станции беспроволочного телеграфа, прожекторы. Но самое главное – и в этом они действительно выгодно отличались от аэроплана – они могли сбрасывать до шестисот килограммов, не нарушая своего равновесия. А вот если с аэроплана тех лет сбросить бомбу, самолет сразу «перекашивало». И хоть по численности аэропланов Германия к четырнадцатому году догнала Франции, германские аппараты уступали французским. Кроме того, после начала войны Франция мобилизовала на войну частные самолеты и опять опередила своего соперника по численности. Менять отношение к самолету немцам пришлось уже в ходе войны. - Так не только немцам, - уточнил Вася. – И Россия, и та же Франция не слишком серьезно отнеслись к аэроплану. Даже как средство разведки он выглядел в глазах консервативных военных не слишком серьезно. Хотя казалось бы! Пока конные разведчики пробираются по вражеским тылам и прорубаются обратно к своим, авиатор уже слетал туда-обратно и доложил обстановку. - И противостояние в воздухе началось именно между самолетами и цеппелинами, - продолжала Брунгильда. – Третьего августа два германских цеппелина атаковали французский аэродром на границе Эльзаса в крепости Нанси. Французские авиаторы-разведчики регулярно облетали окрестности и все-таки не сумели вовремя обнаружить приближение врага. Цеппелины возникли неожиданно в четырнадцать часов двадцать пять минут. Они держались на высоте примерно в километр. Через пять минут после визуального обнаружения они сбросили стокилограммовые бомбы: две на вокзал, шесть на авиапарк, три на казармы. Атака длилась четыре минуты. Ответный удар должен был нанести крепостной авиационный отряд, который размещался в двадцати километрах от Нанси, - шесть бипланов Блерио. Четыре «Блерио» отправились взрывать германский авиационный парк во Фраскати, два – железнодорожные мосты на магистралях Страсбург – Мец и железнодорожный узел Мец. - Но ведь авиаторы летали практически безоружными, - напомнил Вася. – Как же они выполнили задание? - На «Блерио» имелись легкие фугасные бомбы, - пояснила Брунгильда. – Их предстояло бросать через борт вручную. Это были переделанные артиллерийские снаряды с прикрепленным стабилизатором. Но они часто падали боком и вообще не взрывались… Командир той первой эскадрильи, лейтенант Сен-Бри, поставил на свой «Блерио» пулемет, но пришлось ему снять его после первого же вылета – возникли проблемы с мотором. - А сколько всего машин было у Франции на начало войны? – поинтересовался Вася. - Сто тридцать восемь: «Ньюпор-11», «Фарман-16» и «Фарман-22». В основном. Вот еще «Блерио», - ответила Брунгильда. – Плюс мобилизованные частные спортивные самолеты, триста семьдесят. Но это были именно частные спортивные самолеты, отнюдь не грозная боевая сила. - А в России, - проговорил Вася, - с аэропланами тоже было не слишком «густо». Первый «боевой» вылет русской авиации можно отнести к десятому августа. Боевой берем в кавычки, потому что, собственно, боестолкновения не произошло. Командир авиаотряда Третьей русской армии штабс-капитан Нестеров производит первую с российской стороны военную разведку в районе Дубно. С ним летит наблюдатель генерального штаба штабс-капитан Лазарев. Продолжительность полета полтора часа. - Насколько я понимаю, Нестеров совершал все свои полеты продуманно и поэтому удачно, - припомнила Брунгильда. – Мы ведь о знаменитом Петре Нестерове говорим? - О нем, - кивнул Вася. – И все же этот полет завершился не слишком-то триумфально. После сильного дождя земля размокла, так что «Моран-Солнье» при посадке скапотировал. Были сломаны винт, руль, «направления», нижние брусья фюзеляжа, погнуты оси колес, кожух и носок мотора… В общем, беднягу «Моран» разобрали на запчасти и списали. Чуть позднее Нестеров писал с фронта, что открыл «целую фабрику» «Моранов» - переломав аж три аппарата. В четырнадцатом году состоялся выпуск в Гатчинской летной школе, и выпускники сразу же направлялись на фронт. Вообще к началу войны Россия имела тридцать девять авиационных отрядов – около трехсот аэропланов, большинство – иностранного производства. - А русские дирижабли? – полюбопытствовала Брунгильда. - Здесь забавно, - хмыкнул Вася. – В связи с крупными успехами авиации строительство дирижаблей в России было приостановлено. Всего их было четырнадцать. За исключением четырех, самых крупных, все были устаревшими. Они развивали не более пятидесяти километров в час. «Кондор» находился в Брест-Литовске, «Астра» - в Лиде, «Буревестник» - в Бердичеве. Первые два – французского производства, «Буревестник» - немецкого. Возле Петрограда находился дирижабль «Альбатрос» - его строили на Ижорском заводе. Все четыре участвовали в боевых действиях, несли на борту пулеметы, обладали приспособлениями для сбрасывания бомб… Впрочем, дирижабли занимают меня, скорее, как курьез, честно вам скажу. - А ведь в начале войны именно дирижабли имели преимущество перед аэропланами в вооруженности. Все летчики, и русские в том числе, летали практически безоружными, - заметила Брунгильда. - Да, и это их не могло не беспокоить, - подхватил Вася. – Что делать, если наш аэроплан встретится в небе с аэропланом противника? У русских пилотов имелось личное оружие – обычно пистолет «браунинг» или револьвер «наган». Это могло пригодиться разве что в случае вынужденной посадки в расположении врага. Или можно было, прострелив бак, уничтожить свой аэроплан – при последней необходимости. О возможности тарана тогда даже не помышляли. Словом, задача повредить вражеский аэроплан так, чтобы не пострадал твой, выглядела невыполнимой. Так что авиация занималась в основном тактической разведкой. Но и тут засада: консервативные вояки не склонны были верить донесениям летчиков. В штабах обычно ждали подтверждения данных другими видами разведки. А время уходило. - Вы имеете в виду Люблин-Холмскую операцию в конце августа четырнадцатого? – уточнила Брунгильда. – Тогда это плохо закончилось для русских. - А могло закончиться иначе, - сказал Вася. – Впрочем, история не знает сослагательного наклонения… Русская воздушная разведка выявила скопление германских войск численностью до двух пехотных корпусов на левом фланге русской армии. Однако в штабах эти сведения не вызвали доверия. Видите ли, по «наиболее надежным» данным агентурной разведки подобное количество германских войск едва ли могло насчитаться на всем фронте армии. И как следствие – командование русских не приняло никаких мер. Не удосужились проверить данные воздушной разведки. Не потрудились предупредить возможное нападение немцев. - И как следствие – то, что называли «самсоновской катастрофой», - заключила Брунгильда с самым суровым видом. – Генералу Самсонову, который командовал Второй русской армией, следовало послушать своих воздушных разведчиков. Немцы ударили внезапно. А австрийские летчики к тому же сбрасывали на русские позиции небольшие бомбы и многочисленные стрелы. После разгрома своей армии генерал Самсонов застрелился. - Давайте о чем-нибудь более жизнеутверждающем, - предложил Вася. – Например, о подвигах авиаторов. - Согласна! – подхватила Брунгильда. – Однако я хочу еще напомнить о том, что совершать эти подвиги им было затруднительно, в частности, из-за «дружественного огня». Например, наш любимый Рихтгофен говорил, что никто толком с земли не разбирал, какой аэроплан видит: свой или вражеский. «В результате мы палили по любому появлявшемуся аэроплану». - Вот и наши попадали в такие истории, - кивнул Вася. – Аппарат Нестерова был прострелен в нескольких местах Старооскольским полком - своими. Через пару дней тот же полк отличился, обстреляв при спуске самолет летчиков штабс-капитана Плотникова и поручика Войткевича. Причем солдаты перестали палить по собственному же аэроплану только когда услышали, на каком языке ругаются пилоты. Характерная деталь! Генералы обменивались гневными телеграммами, требуя «прекратить беспорядочную стрельбу по своим аэропланам» и «произвести расследование». - А тридцатого августа произошло первое боевое столкновение авиаторов – англичан, французов и немцев, - проговорила Брунгильда. – Произошло это над Парижем. Два германских аэроплана «Таубе» сбросили на Собор Парижской Богоматери несколько бомб и флаг с надписью: «Мы взяли Антверпен – скоро очередь дойдет и до вас». - Так Антверпен они к тому времени еще, кажется, не взяли, - припомнил Вася. – Он падет только девятого октября. - Авиация использовалась для агитационных целей, - кивнула Брунгильда. – И весьма эффективно, надо признать… Французские солдаты стреляли по немецким самолетам из митральез, а публика рукоплескала храбрым пехотинцам. Затем одного из германских «Таубе», бомбивших Париж, догнал английский «Бристоль» и стал прижимать к земле, не давая возможности германскому пилоту – его фамилия была Вернер, - применить против него единственное на то время оружие, то есть бомбу. Вернер и его летнаб начали палить по англичанам из личного оружия. Англичане ответили тем же. Вернер уверял, что перестрелка длилась полчаса. - По-моему, слишком долго, - поморщился Вася. - По-моему, тоже, - согласилась Брунгильда. – В любом случае, англичан поддержали французы. Прилетел «Блерио», который начал маневрировать, непрерывно обстреливая противника. Бойкий американский корреспондент, наблюдавший за боем, в красках описал «ужасающую быстроту», с которой летел «Блерио». Вася не сдержал смешка. Брунгильда укоризненно нахмурилась: - Это был первый месяц Великой войны, Вася. Тогда многие вещи поражали воображение людей. Потом настали времена, когда человека уже ничем, кажется, нельзя было удивить. - А чем закончилась схватка? - Немцы сдались на милость победителей, - ответила Брунгильда. – Второй «Таубе» - пилота звали Франц фон Хиндессен – вернулся домой благополучно. - Кстати, давайте уточним: какой самолет мы называем «Таубе»? – предложил Вася. - Сначала это общее наименование моноплана Этриха, позже – Гарлана и Румплера, - ответила Брунгильда. - О! Моноплан! – сказал Вася. – Здорово. Прогрессивно. - Да, - согласилась Брунгильда. – И вот первый месяц Первой Мировой войны подходит к концу. Кое-какие выводы можно уже делать. Важнейшей задачей авиации определили оперативную разведку. Раньше этим занималась конница, которая проникала на сотни километров в глубь территории противника, а авиация рассматривалась только как средство ближней разведки. Оказалось, это было недооценкой возможностей аэропланов. И генерал Самсонов поплатился за недоверие к донесениям свой авиаразведки слишком страшно. - Но ведь не только разведка, - с жаром подхватил Вася. – Авиация успела себя проявить в качестве бомбардировочного, корректировочного и истребительного средства. Хотя, конечно, далеко не в полной мере. Но вот мы знаем, что в первые дни войны провел бомбардировку железнодорожного узла Мец французский военный летчик лейтенант Сен-Бри. А Адольф Пегу – друг и «соперник» Нестерова, - испытывая новый аппарат, разбомбил железнодорожное депо на германской территории и аэростат-корректировщик, использовав десять небольших бомб. - Не забудем и первые воздушные столкновения, которые произошли в этот первый месяц войны, - прибавила Брунгильда. – Первое – в небе над Парижем, о котором мы только что говорили. А второе – над Лондоном. Там британскому пилоту удалось застрелить германского летчика из личного оружия. Дальше, правда, звучит легендарно – но мы ведь уже договорились, что «дистанция легендарности» в данном случае выдержана… - Так а что же случилось дальше? – спросил Вася. - Дальше, согласно легенде, уже умирающий немецкий пилот сжал рукоятку управления. Его самолет благополучно спланировал – и достался британцам в исправном виде… - Кстати, не так уж невероятно, учитывая тогдашние скорости, - кивнул Вася. – А еще, насколько я помню, германские и британские авиаторы начали бомбить штаб-квартиры противников. «Вражеский штаб разрушен», - мечтательно добавил Вася. – Музыкой звучат эти слова. - В первый месяц Великой войны такие бомбежки нанесли, скорее, моральный, нежели физический ущерб, - указала Брунгильда. – Британские летчики разбомбили полевую резиденцию кайзера Вильгельма, однако тот за двадцать минут до налета отбыл. Так что досталось только адъютантам и автомобилю. Затем немецкие же авиаторы совершили налет на загородную виллу бельгийского короля Альберта – его величество оставил проникновенное описание этого «приключения», - все бомбы угодили в сад. А вот дирижабли бомбили куда более точно. Но, как мы уже знаем, дирижабли на ход боевых действий влияния практически не оказали. - Что до вооруженности аэропланов, - Вася задумчиво взъерошил волосы, - то по итогам первого месяца этой проблемой всерьез озаботились боевые летчики. Нестеров пытался добиться установки на аэроплане пулемета для стрельбы поверх винта, но получил отказ: «военным летчикам пулемет по штату не положен». - А как это мотивировали? – удивилась Брунгильда. – Техническими возможностями? Но ведь можно было доработать аппарат… - Главное военно-техническое управление формулировало так: «На первом месте должна стоять задача разведки. Если эта задача будет заслонена погоней за превращением аппаратов в средства воздушного боя, то может случиться, что ни та, ни другая задача не будет достигнута». То есть воздушному бою верховное командование русской армии значения не придавало. - Но прогресс не остановишь! – горько улыбнулась Брунгильда Шнапс. - Причем в русских авиаотрядах пробовали летать с пулеметами еще в одиннадцатом году – шесть пулеметов были установлены на «Фарманах» русской авиационной роты, - подтвердил Вася. – В тринадцатом году поручик Поплавко совершил девятнадцать полетов с пулеметом «Максим» весом свыше восемнадцати килограммов на аэроплане со скоростью девяносто километров в час. В отчете он говорил о том, что происходили задержки в стрельбе из-за перекоса патронов – при полете ветром ленту отбрасывало. Но в целом стрельба с аэроплана возможна, утверждал поручик. В четырнадцатом году, перед самой войной, «Фарман-16» летал с пулеметом «Максим» - весом в двадцать один килограмм. Но в любом случае установка пулемета снижала потолок аэроплана и его скорость, а это означало, что самолет становился уязвим для ружейного и пулеметного огня наземных войск. В общем, пришлось ждать появления более совершенных машин и облегченных пулеметов. - Во время полета над Бельфором в августе четырнадцатого один из летчиков имел единственным оружием карабин, на ствол которого был надет… граммофонный рупор, - сообщила Брунгильда. – Таким образом он пытался хотя бы «застращать» неприятеля. Англичане с начала сентября начали устанавливать на самолеты облегченный «Льюис», но стрелять приходилось поверх винта, но там возникали свои проблемы: перезарядка требовала быстрых манипуляций одной рукой – нужно было наклонить к себе казенную часть и сменить диск. А задержка в стрельбе могла быть использована противником. - Тем временем Нестеров обдумывал свой таран, - заключил Вася. – Чиркнуть колесами по чужому самолету… Впрочем, это уже не первый месяц войны. - Да, - подытожила Брунгильда Шнапс. – Август четырнадцатого. Месяц, который изменил историю человечества. Читать сказку на портале